Кудымкарская епархия
официальный сайт Кудымкарской епархии Пермской
митрополии Русской Православной Церкви

Духовный источник


Духовный листок


Жития святых


Праздники


Проповедь на каждый день


Уважаемые
посетители
сайта!

Будем признательны Вам за пожелания и замечания по работе нашего портала.

Какие материалы вам будут интересны, чего не хватает на сайте, на ваш взгляд?


Отправить предложение

Ваше мнение

Как часто Вы посещаете наш сайт?
  Каждый день 
  35.66%  (46)
  Несколько раз в неделю 
  20.16%  (26)
  Раз в месяц 
  19.38%  (25)
  Каждую неделю 
  12.40%  (16)
  Другое 
  12.40%  (16)
Всего проголосовало: 129
Другие опросы

Все теги

Главная  /  Духовный источник /  Православный лучик

Забытый грех

13.01.10 | Автор: В. Суворова
Тема: Проза XIX-XX веков, Время издания: 1917
Соня вернулась от причастия веселая и торжественно счастливая.
Как хорошо было в церкви, как умилительно пели певчие и как чудно благоухали живые цветы на плащанице, вынесенной на середину храма! Кругом нее было много таких же, как и она, нарядных девочек, были и совсем крошечные, были, напротив, взрослые барышни и дамы. Все они так приветливо, хотя и серьезно, поглядывали на нее, когда она, волнуясь и бледнея, пошла перед обедней исповедаться батюшке, ожидавшему, обыкновенно, редких в страстную субботу исповедников на левом клиросе, образующем как бы крошечную, закрытую иконами часовенку.
Накануне она почти всю ночь не спала, припоминая все свои грехи и при свете лампадки заботливо записывая их на заранее припасенную бумажку, которая уже вторую неделю исписывалась неровным детским почерком. Ею не был забыт ни один из ее поступков, ни одна шалость; она вспомнила даже, что летом, когда у них в деревне отделывался новый флигель, она перекрасила всех, имевшихся в наличности кошек, окуная их в ведра с красками. Тогда ей это казалось приятной забавой, теперь же она искренно раскаивалась в том, что так мучила бедных зверьков. Да вот и батюшка сказал ей, что нехорошо истязать животных, особенно тех, которые нам верно служат.
Однако, немного пожурив ее, он прочел над ней молитву, велел быть послушной, хорошо учиться и, ласково погладив ее по белокурой головке, отпустил. Она сошла с клироса радостная, с удивительной легкостью на душе, давая себе слово никогда-никогда не делать ничего дурного, и всю жизнь поступать так, как Бог велит. Отстояв обедню и причастившись, она поздравила маму и старшую сестру Нину, говевших вместе с ней. Они тоже крепко расцеловали ее, затем все вместе отправились домой.
Там их стали поздравлять слуги.
Няня принесла ей в комнату вазу с разноцветными яйцами, предназначенными специально для нее, а кухарка Матрена, обыкновенно сердитая и неприступная, так что Соня втайне даже побаивалась ее, в этот день, несмотря на множество хлопот, удосужилась сделать ей прехорошенького сахарного барашка с голубым бантиком на шее и, торжествующе улыбаясь, преподнесла ей его.
Потом приехал папа с целой грудой соблазнительных свертков и стал весело шутить с девочкой, предлагая отдать ей любой пакет, если она угадает, что в нем находится. Но она знала, что ей подарки куплены уже, по крайней мере, дня три тому назад, а в сегодняшних свертках заключаются лакомства, которые она и без того получит, и потому смело отказалась от этой игры, за что папа назвал ее плутовкой.
В этот день, чтобы меньше утомлять прислугу, они всегда обедали в три часа, а после обеда, не дотерпев до следующего дня, отдавали друг другу подарки. Так было и на этот раз. Соня, как пион покраснев от волнения, преподнесла папе вышитую ею подушку, маме – вязаный мешочек для гребней, а Нине, которой ее работы не были интересны, подарила пару фарфоровых статуэток. Сама же она получила великолепную куклу, говорящую и закрывающую глаза, часы в виде маленькой ониксовой башенки и сочинения Майн Рида в раззолоченных переплетах.
Все эти подарки возбудили в ней такой восторг, что она даже забыла, в первую минуту, поблагодарить за них и с блистающими глазами бросалась от часов к книгам, а от книг – к кукле. Какое счастье получить такую куклу! А какая гордость иметь собственные часы! А чтения-то сколько предстоит интересного, увлекательного! Что может быть лучше праздников!
Наконец, несколько успокоившись, она поочередно стала бросаться на шею родителям и сестре. Затем старшие опять уехали за какими-то покупками, а она, забрав все свои сокровища, ушла к себе в детскую.
Там, усадив куклу в кресло, а часы поставив на пюпитр, за которым, обыкновенно, училась, она забралась с ногами на диван и стала рассматривать картинки в книгах. Увидев на одной из них изображение девственного леса в Луизиане, она почувствовала какое-то смутное беспокойство, начала что-то припоминать, наморщив лобик и, вдруг, испуганно вскрикнув, выронила книжку.
«Господи, что я наделала! – в полном смятении думала она. – Я забыла свой самый главный, самый страшный грех! Если бы не эта книжка, так и не вспомнила бы о нем. Ведь я прошлым летом чуть не убежала в Америку!»
И ей во всех подробностях припомнился план, составленный ею с детьми их соседей, Петей и Леней, как отправиться в Техас. Они купили большую карту полушарий, на которой вычертили красными чернилами весь от их полустанка в Тульской губернии до порта Гельвстона; собрали шестнадцать рублей; мальчики запаслись старым монтекристо, из которого отец учил их стрелять, финскими ножами и компасом, она же – толстыми иголками и нитками, чтобы шить им всем одежды из шкуры антилопы, когда они поселятся в вигваме.
Одним словом, все было прекрасно обдумано, уже был назначен и час отъезда; но Никитка, сын их птичницы, обещавший в два часа ночи ожидать их в телеге на выгоне, проспал и не приехал, а когда Петя с Леней поколотили его за это, он с досады рассказал и тем, и другим господам, что «барчуки с барышней нацыкнулись удрать за море».
После этого за ними стали так строго присматривать, что о бегстве больше не могло быть и речи. Вскоре семья Сони вернулась в город, мальчиков отвезли в корпус, и, мало-помалу, их план путешествия был забыт.
Но это, в сущности, был самый тяжкий ее грех: бежать из родительского дома, так всех напугать внезапным исчезновением, покинуть милых, добрых папу и маму, и Ниночку, которая ее так балует, и старенькую няню, которая, пожалуй, еще умерла бы с горя... что же может быть хуже этого?
К тому же она тогда не знала, а теперь знает, что это ужасно неприлично куда-нибудь ехать одной девочке с мальчиками. Правда, она никак не может понять, чем мальчики хуже, но очевидно это так, раз она недавно слышала, как мама, делая Нине выговор за то, что она без спроса поехала кататься с двумя знакомыми офицерами, сказала:
– Неужели ты не понимаешь, насколько неприлично барышне ездить одной с молодыми людьми?
Да Нина-то что! Она только покаталась с ними полчаса в коляске по Московской улице, а она-то ведь хотела навсегда уехать с Петей и Леней в Америку. Это уж в сто... пожалуй, даже в тысячу раз хуже. И такой-то непростительный грех она могла забыть, она не призналась в нем батюшке! А ведь это тоже большой грех – о чем-нибудь умолчать на исповеди.
Конечно, она не нарочно это утаила, а все же... Что же теперь делать? Боже мой! Что делать? Неужели же отложить свое признание до будущего года, когда она опять будет говеть? А теперь-то как же? Так и идти к заутрене с нечистой совестью.
Долго мучилась девочка над этим вопросом, придумывая, как бы ей выйти из затруднительного положения, и, так как ее родителей все еще не было дома, наконец, она решила обратиться к няне за советом. Няня все это так хорошо понимает, что непременно что-нибудь да придумает.
Старушка, словно угадав, что она нужна своей любимице, как раз в эту минуту вошла в детскую и предложила Соне «маленько соснуть», чтобы быть на заутрене свежей и бодрой.
– Ах, няня, какой тут сон! – горестно проговорила девочка, со слезами на глазах прижимаясь к ней.
– Подумай, нянечка, я сегодня забыла сказать батюшке свой самый большой грех. И сама не знаю, как это случилось, только все маленькие я помнила, а этот и забыла.
– Ну, матушка, какие там у тебя грехи! – успокоительно заметила старушка.
– Вот в том-то и беда, что за всю мою жизнь это самый гадкий грех. Скажи, нянечка, что мне теперь делать? Мне, ведь, и праздник будет не в праздник, когда я знаю, что не как следует исповедалась.
Старушка раздумчиво покачала головой, для чего-то сосредоточенно поглядела на свою толстую войлочную туфлю, вздохнула, вытерла рот ладонью и, наконец, решительно вымолвила:
– Что ж, уж не иначе, как надо тебе поскорее идти к батюшке и все ему рассказать.
– Да? – обрадовано воскликнула девочка. – А как же я к нему пойду, няня? Ты знаешь, где он живет? Ты меня сведешь, да?
– Отчего же не свести? Сведу живым манером. Он тут недалече живет, в Боярском тупике. Домик такой зелененький с палисадником. Когда, в третьем годе, бабушку вашу хоронили, так я за ним и ходила.
– Вот и отлично! – обрадовалась девочка. – Пойдем сейчас, нянюшка!
И Соня вскочила с дивана, беспокойно заглядывая в усталое и осунувшееся от долгого поста лицо старухи-няни.
– Идем, идем, я от своего слова не отказчица, – охотно отозвалась няня.
– Сейчас принесу тебе пальтецо и шляпку.
Спустя несколько минут обе они вышли из ворот и направились в выходящий на соседнюю с ними улицу Боярский переулок, который как раз и замыкался маленьким, уютным зеленым домиком священника.
Им довольно долго пришлось звонить, пока, наконец, им не открыла двери сама матушка, в большом холстинковом переднике и с багровым от возни у плиты лицом. Изумленно оглядев старуху и девочку, она не особенно дружелюбно спросила:
– Что вам нужно?
– Нам бы повидать отца Никодима, матушка, – с поклоном ответила няня.
– Спит теперь отец Никодим, – тем же недовольным тоном возразила жена священника. – Надо ж и ему дать отдых. Так намаялся человек, что просто страсть, а ведь еще сколько служить придется!
– Да мы подождем, пока они проснутся, – примирительно сказала старушка.
– Нам ведь всего на минуточку надобно повидать батюшку.
– Так вы скажите, что вам нужно-то. Я передам.
– Никак нельзя. Нам их самих надо. Вот барышня исповедаться хочет.
– Господь с вами! Кто ж теперь исповедуется? – в недоумении проговорила матушка, переводя глаза на Соню.
– Пожалуйста, мне очень нужно! – робко прошептала девочка, краснея и глядя на нее умоляющими глазами.
Кроткое сияние этих больших голубых глаз на миловидном детском личике сразу смягчило жену священника, и она, отступая в сени, радушно проговорила:
– Ну, милости просим, коли так. Посидите пока в зальце. Как батюшка проснется, так я вас и позову.
Няня с Соней прошли с ней в прихожую, сняли верхнюю одежду и на кончиках стульев присели в зальце, уже убранном по-праздничному. Ждать им пришлось минут сорок. Матушка, хлопоча все это время по хозяйству, несколько раз заглядывала в комнату, где они сидели, и, наконец вспомнив, что у нее от обеда осталась рисовая котлетка с черносливным соусом, принесла ее,
поставила перед Соней и ласково предложила:
– Покушайте пока, барышня, чтоб вам не так скучно было ждать.
Девочка сконфузилась, привстала и, неловко делая книксен, чуть слышно пролепетала: Merci! Однако с аппетитом скушала котлетку.
Вскоре в зальце вышел и священник, совсем уже седой старик, с правильным, почти суровым лицом, которое, впрочем, смягчалось ясным взглядом печальных глаз. Няня при его появлении поклонилась ему в пояс и скромно вышла в переднюю, притворив за собой дверь.
– Матушка сказала мне, что ты хочешь исповедаться, дитя мое, – мягким, глуховатым голосом заговорил отец Никодим. – Что же это тебе вздумалось?
Мне помнится, ты еще сегодня утром была на исповеди.
– Да, батюшка, я была... только... я забыла сказать мой самый-самый главный грех... и меня это очень мучит, – потупясь, прошептала Соня, и вдруг крупные слезы полились у нее по щекам, скатываясь на ее худенькие, красные пальчики, которыми она судорожно теребила свой кушак.
Священник едва мог удержаться от улыбки, но потом вздохнул, подумав, что это маленькое сердечко ничуть не меньше сокрушается о своем детском проступке, чем сокрушался бы взрослый при сознании своего преступления, улыбка тотчас же замерла на его губах. Он помнил только, что должен успокоить и утешить это тоскующее сердце своей духовной дочери, и, положив руку на поникшую перед ним гладко причесанную головку, заговорил серьезно, как бы обращаясь к взрослой женщине:
– Ты хорошо сделала, что пришла ко мне. Скажи же мне, в чем ты согрешила, и если ты искренно раскаиваешься, то Господь простит тебя.
– Батюшка, я прошлым летом... хотела убежать от папы и мамы... в Америку... потихоньку бежать... с двумя знакомыми мальчиками, – уже рыдая и всхлипывая, призналась Соня.
– Это было бы очень-очень дурно. Но я вижу, что ты теперь сама понимаешь всю жестокость и нелепость такого поступка, и уверен, что больше ничего подобного не выдумаешь. Ну, успокойся, не плачь, иди домой и хорошенько помолись за заутреней. Бог тебя простит.
И, привычным жестом благословив девочку, отец Никодим встал со стула. Соня, последний раз всхлипнув, поцеловала крестящую ее руку и, уже улыбаясь, вышла в прихожую, где ее дожидалась нянюшка.
Торопливо нацепив шляпу и всунув руки в рукава пальто, она весело выскочила на крыльцо и почти бегом направилась домой, поминутно оглядываясь и поджидая едва поспевавшую за ней старушку. На душе у нее было так отрадно и дивно празднично, будто в ее груди расцветали райские цветы, весь мир казался прекрасным, все люди – добрыми и родными, и она любила не только их всех, но даже каждый дом, мимо которого проходила, даже тротуар, о выбоины которого часто спотыкались ее ножки.
А священник, стоя у окна в своем зальце, смотрел ей вслед и с грустью думал о том недалеком времени, когда этот ребенок, выросши, может быть, с полным равнодушием станет относиться к своим действительно тяжким и постыдным грехам.

Кудымкарская епархия.
Русская Православная Церковь.
Московский патриархат.

Подписка на новости сайта

Создание и поддержка сайта - "Интернет проекты"
Работает на: Amiro CMS