Кудымкарская епархия
официальный сайт Кудымкарской епархии Пермской
митрополии Русской Православной Церкви

Духовный источник


Духовный листок


Жития святых


Праздники


Проповедь на каждый день


Уважаемые
посетители
сайта!

Будем признательны Вам за пожелания и замечания по работе нашего портала.

Какие материалы вам будут интересны, чего не хватает на сайте, на ваш взгляд?


Отправить предложение

Ваше мнение

Как часто Вы посещаете наш сайт?
  Каждый день 
  35.66%  (46)
  Несколько раз в неделю 
  20.16%  (26)
  Раз в месяц 
  19.38%  (25)
  Каждую неделю 
  12.40%  (16)
  Другое 
  12.40%  (16)
Всего проголосовало: 129
Другие опросы

Все теги

Главная  /  Духовный источник /  Рассказы

Пресветлый звон

30.08.14
Cветлая печаль плывет над землей... 
Она коснулась моего сердца еще в великий четверг, вместе с первым ударом колокола к «Страстям», и потом жила в нем, все светлея, все больше и больше заставляя душу трепетать от радостных ожиданий.
Ближе и ближе светлая радость.. Уходит рке из души скорбь от грустных повествований о божественных страданиях, от рыдающих напевов, вслед за которыми хотелось рыдать, но светлыми слезами, но, как миро, ароматными от печали..
На утрени великой субботы я шел вокруг церкви за плащаницей с посветлевшим уже лицом. Радостно, по-весеннему, светило солнце, пахло готовившимися распуститься на деревьях почками, звонко чирикали на крыше и на окнах церкви воробьи... Ведь скоро, скоро уже раздадутся радостные благовествования о воскресшем Христе! Скоро уже черные ризы на отце Алексее сменятся белыми, блестящими, как серебро. Вот это и свершилось... Слушая евангелие о женах-мироносицах, пришедших ко гробу воскресшего Христа, я трепещу уже от преддверия радости и, подобно им, возвращаюсь от обедни домой, храня в душе ту же тайную радость, еще не всем ведомую, еще не всех озарившую своим светом, но близкую... близкую для всех!
Нужно к ней приготовиться. Времени остается немного, а дел так много у меня!.. Нужно заняться окраской яиц, нужно освидетельствовать, как зарумянились вынутые из печи куличи, хорошо ли пахнет только что приготовленная матерью пасха; нужно глянуть на улицу, на весеннее солнце, на журчащие ручьи, поставить на них мельницу. Но нужно также побыть и в церкви - помочь отцу и дедушке с приготовлениями в ней к светлой заутрени... Я тороплюсь, разбиваю несколько яиц, не кончаю начатого дела и, предоставив сестре и старшему брату заниматься окраской яиц, выбегаю на улицу. Оттуда я спешу в церковь. Двери ее широко открыты: они не будут уже закрываться весь день, весь вечер, всю ночь...
Дедушка еле ходит. Ему уже под восемьдесят лет, волосы его стали совсем белы, трясется голова, дрожат руки. Но всю великую субботу он хлопочет в церкви; часто садится, отдыхает, но за всем следит, указывает, как и что сделать: как снять и повесить паникадила, как нужно их вычистить, куда расставить лампадочки. И лет десять уже, как только один раз в году он звонит - в пасхальную службу... Как звонит! Никто в приходе, даже отец, не может так звонить, как звонит дедушка.
- Вот и Гришуха пришел помогать, - говорит он, встречая меня веселой улыбкой, и ласкает высохшей, дрожащей рукой голову своего любимца.
Гулко гудят шаги по чугунным плитам пола в пустом храме. Блестят вычищенные паникадила, сверкают золотом и серебром новые хоругви... Вот привезли уже и два воза еловой хвои - ею у нас устилают на всю Пасху полы храма. Как волнует мое сердце запах ели, сколько поднимает он в душе светлых воспоминаний! Помогаю носить хвою и исцарапываю себе руки; после того принимаюсь за расстановку лампад, но так как в непродолжительном же времени успеваю одну из них разбить, то берусь за установку в подсвечники паникадил толстых-толстых, в мою руку, великопраздничных свечей...
А вечер все ближе и ближе. Благостной становится тишина. Расплываются нежные тени, тихо меркнет свет, и в весенних, чутких сумерках плывет над землей светлая печаль, зажигающая в небе яркие звезды...
II
На чистой половине дома все уж по-праздничному. Светятся пред иконами лампады, в слабо мерцающем свете их белеют на столах чистые скатерти, видны расставленные куличи, пасхи, разноцветные яйца, и так хорошо пахнет чем-то, раздражающим аппетит два дня строго постничавшего маленького человека... Лучше уйти от великих соблазнов.
Я и дедушка сидим на крыльце. Тише, чем днем, но журчат еще ручьи ведут свои детски-болтливые весенние разговоры - и сладко становится на душе от их болтовни, от первых весенних шорохов, что слышатся среди только что развертывающих свои почки деревьев. Потянет, порой, теплый ветерок, пахнет тогда запахом леса, свежестью и бодростью просыпающихся полей - и грудь сжимается вздохом... о чем? Сам не знаешь и не знаешь, зачем бродит тогда по лицу улыбка, обращенная к далеким полям, к ласкающему простору их...
- Вот скоро уж... скоро, - говорит дедушка.
Мы ждем, считаем минуты. И, кажется, вместе с нами в тишине, в мягких сумерках вечера все проникнуто настроением того же ожидания: и затушеванное вечерними тенями село с кротко мигающими в окнах огоньками, и нежными очертаниями вырисовывающаяся рощица, и светлой грустью своей манящее к себе взоры тихое неба.. Тихое, благостное ожидание и в небе, и на земле.
И вот тихая грусть земли соединилась со светлой грустью неба и понесла она дрожащими, рассыпающими тихие серебряные звоны волнами над селом, над далью, к ожидающему их замирающих разливов небу... Зазвонили к «Деяниям «. Дедушка и я благоговейно крестимся. Дождались - вот уже и праздник, вот и первый звон пасхальной ночи. И стоим, и слушаем, как с вышины колокольни несется, дрожит, разливается серебром и где-то далеко-далеко в сумраке замирает светлая грусть...
- Эх, колокол! Ну, что это за колокол! - восклицает дедушка, тряся седой своей головой.
Я знаю его - это второй, после большого, колокол. Один он так звонит: грустно-грустно, льет дрожащие волны звуков, такие же тихие, той же радостью и, вместе, грустью отзывающиеся в душе, как и весенние сумерки. И звон в него бывает только в вечер великой субботы.
Слушаешь и хочется плакать радостными, светлыми слезами... И никогда не забывается потом этот звон.
- А превыше его все-таки пресветлый звон святой заутрени и обедни, - говорит потом дедушка. - Один раз в году бывает такой пресветлый звон...И ждет его все на земле: и всяк человек, и зверина лесная, и пичужка поднебесная,и травка-былинка, мошка-букашка... Понесется пресветлый звон по земле, к небесам, и встрепенется, возликует все живое и неживое, восславит воскресшего Пресветлого Христа! Вот он, какой звон: преславный, великий звон!
Знаю я и это - много раз уже рассказывал мне о том дедушка. И я не сомневаюсь, что звон в пасхальную ночь - особый звон: недаром же дедушка, - совсем старый, совсем слабый, еле двигающийся, - все-таки каждый год в великую ночь взбирается на колокольню и звонит - всю ночь звонит и... как звонит! Как будто сил у него собирается больше, чем у любого молодого.
- Дедушка, и не тяжко тебе звонить всю ночь? - спрашиваю я.
- Это в светлую-то службу, для воскресшего пресветлого Христа?! Ах, ты несмышленыш! - отвечает он, улыбаясь. - Да ведь Он и сам трудился и в посте, и в молитве. Но прилетали к Нему светлые ангелы, трепетали над Ним своими крылышками, белоснежными убрусами отирали Его пресветлое лицо... И укреплялся Спаситель наш, Христос.
- А к тебе, дедушка, прилетают ангелы?
- Ко мне-то?.. Ангелы не прилетают, но легкость такую в теле чувствуешь, что звонишь всю ночь - и труда в этом не знаешь. Только и тяжко на первый раз большой колокол раскачать, а там и пошло, там и пошло... Светлое Христово воскресение ведь восславляешь! Всему миру радостную весть посылаешь, -• как же можно утруждение какое в теле чувствовать!.. То-то и есть: великий, пресветлый это звон. И ежели Господь сподобит кому умереть под этот звон - превеликая Божья милость для того: и поднимут тотчас же ангелы его душу на свои светлые крылышки, и не будет она знать мытарств, и понесется, вместе со звоном, прямо к святым небесам, и предстанет она тогда пред лучезарное сияние воскресшего пресветлого Христа... Вот, брат, как, малыш!
Дедушка светло задумывается и смотрит своими старческими глазами на тихо сияющее звездами, полное благостной тишины, небо...
Последний удар колокола серебряным разливом замирает около нас, но долго еще несется и дрожит в сумрачной дали недавно оголившихся от снега полей, над прозрачными водами речек и озер. Вслед затем на себе заметнее становится движение: слышны голоса, по двое, по трое люди движутся в сумраке с белыми узлами в руках, направляясь к церкви. Замелькали кое-где разноцветные бумажные фонарики, то скрываясь за избами, то вновь появляясь, - это веселой гурьбой идут к церкви ребятишки.
- Пора и нам, Гришуха, собираться! - говорит дедушка, уходя с крыльца.
Мы забираем завязанные в белую салфетку и стоявшие до того на столике, под иконами, кулич и пасху, предназначенные для освящения, затем, хотя нам идти до церкви совсем недалеко, я захватываю все-таки специально сооруженный мною к этой ночи складной фонарь, склеенный из белой, синей и красной бумаги, зажигаю вставленный в него огарок свечи, кладу в карман несколько окрашенных яиц и, вместе с дедушкой, отправляюсь в церковь.
III
В церкви уже много народу, но в ней еще полумрак. Теплятся пред иконами лампады, да две-три свечи бросают свой трепетный свет. Пахнет елью. Слышится сдержанный говор; все праздничные выражения лиц, праздничные одежды и целые горы белых узлов с куличами... а над всем дрожат, подымаясь к высокому куполу церкви, звонкие, молодые голоса чтецов «Апостольских Деяний «. Как хорошо, как радостно! С сильно бьющимся сердцем я тоже подхожу к аналою с раскрытой на нем толстой книгой и жду очереди, чтоб сменить последнего предо мной чтеца. Дедушке очень хочется послушать, как я буду читать «Деяния «. Когда настает моя очередь, свеча начинает прыгать в моей руке, прыгают пред моими глазами большие славянские буквы и, чувствую, голос мой начинает так звенеть и дрожать, что я сам не узнаю его...
-А хорошо ты читал... хорошо! -говорит все-таки потом дедушка и гладит меня по голове.
-А ему паря уж и на колокольню. Конечно, я сопровождаю его.
- Илья Ефимыч! Потрудишься, позвонишь... а? - слышатся со всех сторон голоса.
- В светлую-то ночь, ггресветлый-то звон?. А то, как же! - отвечает дедушка.
- Ну, то-то... то-то!.. - радостно говорят вокруг него,- уж ежели сам не взберешься, мы тебя и на руках взнесем.
- Ну-ну... для пресветлого-то звона не взберусь?!
Лестница на колокольню освещена. На самом верху ее, под колоколами, ярко горит большой фонарь. Медленно, с частыми отдыхами, - чуть ли не через каждые две ступени, - поднимается дедушка по крутой лестнице колокольни. На площадке он сидит долго-долго.
- А ослабел я что-то сегодня, Гришуха... Ой, как ослабел! Старость, а?.. - говорит он, но, отдохнувши, все-таки продолжает взбираться.
Вот мы, наконец, и на колокольне. «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!» - произносит дедушка, крестится и кладет земной поклон в одну сторону, потом обращается лицом в другую сторону, третью, четвертую и каждый раз снова крестится и снова кладет земной поклон. Потом он усаживается под колоколами и ждет...
А я спешу опять в церковь. Там идут последние уже приготовления: зажигаются над арками лампады, к свечам люстр и паникадил прикрепляются пороховые нити... Церковь совсем уж полна народу. Вот, наконец, замечается общее движение: вошел в церковь отец Алексей и среди расступающейся толпы направляется в алтарь. А немного после начинается и полунощница...
Ударил большой колокол.. Дрогнула церковь, хлынули густые, могучие волны
звуков и все затопили собой, встрепенув сердца первым ликованием. «Волною морскою... « под гул колокола несется по церкви, и печальный, вызывающий в другое время рыдания мотив, вещает теперь лишь радость... Сердце полно верой, что смерть побеждена' Нет тления - есть пресветлая жизнь воскресших...
Колокол гудит и гудит, несет эту весть встрепенувшейся ночной дали, всему живому и неживому на земле, всякому человеческому сердцу. Потому так светло и сияет радость на всех лицах! Вот поднимается, наконец, плащаница со средины церкви и уносится в алтарь... Среди сплошь наполняющей церковь толпы людей усиливается движение, говорящее о приближении самых торжественных минут. Выстраиваются пред алтарем хоругвеносцы с хоругвями, крестами и иконами. Вот-вот и начнется крестный ход, нот-вот и ликующим торжественным звоном огласит дедушка всю ожидающе затихшую окрестность...
Отец Алексей уже в белоснежных, блистающих серебряными отливами ризах. В таких же стихарях выходят из алтаря дьячки, Платоныч и Степаныч. Всего раз в год одевают они стихари... Вспыхивают в руках свечи, огнями их до самого купола озаряется вдруг церковь.
Я чувствую, как от приближающегося к душе восторга, от радостного волнения по телу моему пробегает дрожь. Но вспоминаю все-таки и о дедушке, беспокоюсь, как бы не пропустил он вовремя начать трезвон, знает ли, что вот-вот и нужно тронуть старческими руками все колокола, заставить их ликовать в пресветлой, наполняющей всю землю радости?..
Воскресение Твое, Христе Спасе... - раздается торжественное, громогласное, наполнившее всю церковь радостное пение.
И тут же дрогнули опять стены, опять хлынули могучие звуки, теперь всех уж колоколов, в таком ликующем перезвоне, в таких радостных аккордах, что сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди...
Дедушка таки угадал начать трезвон точь-в-точь, в самый раз.
Крестный ход уже на паперти. Огненным потоком льется за ним толпа с горящими в руках свечами. Вот он уже и в ограде церкви. Колышется пламя свечей, огненный поток их озаряет всю церковь, растущие в ограде деревья и шлет свой свет далеко в темноту ночи, хранящей великую тайну и великую радость!..
- Ангелы поют на небесех... - торжественно несется в ту же далекую тишину ночи.
И льется, льется перезвон, постепенно стихающий, как будто поднимающийся, улетающий в необозримую даль полей и лесов... Дальше и дальше несется он над лесами и горами, над тихими, только что пробуждающимися к жизни долинами, над безбрежным разливом рек. Выше и выше поднимается... Он уж несется к сияющим звездам, полным благостного торжества небесам, чуть-чуть слышен и совсем замирает там, далеко, где поют светлокрылые ангелы...
И потом снова ближе и ближе становится ликующий звон, ближе к земле его радость, в самое сердце просится он своим ликованием.
- И нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити!
Тут дедушка приводит колокола в такой перезвон, такими могучими аккордами потрясает ночную тишину, что, кажется, вся земля от края до края начинает трепетать одним чувством, одним ликованием...
- Ну уж и звонит!.. О, Господи, что это за звон!.. Ну уж и Илья Ефимович! - слышу я около себя чей-то восторженный шепот.
Еще один аккорд с какими-то чудесными, непередаваемыми переводами, потом все колокола разом оглушительно вздрагивают и смолкают, только гул их долго еще расстилается, мягко колыхаясь над темной далью...
Крестный ход снова на паперти. Стоят полукругом хоругвеносцы пред запертыми дверями в храм. Теснится толпа, меня почти сдавливает. Ярко пылают свечи... Минуты тишины, безмолвия. И моему детскому воображению рисуется ароматный сад глубоким утром, тихая пещера, озаренная сиянием светозарных ангелов, пустой гроб...
Вот-вот сейчас умиляющая душу радость станет известна близким по земной жизни Христу и всему миру!
Слава Святей, Единосущней, Животворящей и Нераздельней Троице... - прочувственно начинает отец Алексей среди глубокого безмолвия.
Но сердце уже трепещет. Но лица всех уже сияют... О. Алексей приподнимает трикирий и торжественно и радостно, идущим к самой душе тоном, возглашает:
- Христос воскресе из мертвых!..
Момент я еще волнуюсь - не запоздает ли дедушка? Но колокола уже грохнули, все затопили, все заполнили своим единым, могучим, трепещущим радостью гулом... И все сливается в одно торжество, в одно ликование: разливающийся неумолчно трезвон, пение певчих, левого клира, всей толпы молящихся...
- Смертию смерть поправ... - могуче несется под сводами паперти, вылетает за ограду, несется в трепещущую той же радостью даль, в снова всколыхнувшуюся тишину ночи...
Двери храма распахиваются, вспыхивают пороховые нити, разом воспламеняются свечи люстр и паникадил Церковь залита слепящим глаза светом...
- И сущим во гробех живот даровав! - оглашает радостное пение уже внутри храма, по пути направляющегося к алтарю крестного хода.
Толпа густым потоком вливается в храм Меня сдавливают в дверях, прижимают к стене. Чувствую, что-то треснуло в одном из моих карманов; догадываюсь - пострадали, вероятно, - как я ни охранял их, - положенные туда яйца.
Пробую освидетельствовать, опускаю руку в карман: яйца всмятку, выпачкиваю ими пальцы рук, потом одежду, но... разве это обстоятельство может хоть сколько- либо уменьшить ликование в душе моей? Легко утешаюсь тем, что у меня остается еще три яйца: хватит и похристосоваться, и побиться на биток...
Когда я вместе с толпой безвольным, со своей стороны движением, вношусь во внутренность храма, идет уже светлая заутреня. Клиросы полны: на правом певчие и Платоныч, на левом - Степаныч с целым десятком человек любителей. Я знаю, что будут петь «партесное «: Иван Матвеич, регент, целый месяц до Пасхи изо дня в день разучивал певчих. И вот он машет рукой, взволнованно наклоняется вперед, но через минуту успокаивается и одобрительно покачивает головой.
- Воскресе-е-ния день! Просвети-имся людие!.. - умиленно, приподняв вверх свои личики, выводят первый и второй дисканты, и голоса их взвиваются к куполу и звенят там, радостно трепещут, подобно ангельскому пению.
Вторит им дедушка. Чудесно переливается трезвон; кажется: звенят светлые воды, шелестят только что одевающиеся листвой деревья, звенят и щебечут птицы, и все тише, тише... выше и выше улетают звуки ликующей светлым торжеством земли, они уж под небесами, сливаются с благостным ангельским восхвалением. И ширится, замирает в благостном восторге душа...
Потом ликование правого клироса подхватывает левый, за ним снова ликует хор, трепещут под куполом голоса дискантов и альтов... «Сей нареченный и святый день един суббот царь и господь «!.. - восхваляют в своем соло ангелоподобные, нежные детские голоса, и моя детская душа со всей полнотой чувства, со всей трогательностью отвечает им: «О, да! Праздников праздник и торжество из торжеств «!.. Плывут светлые облака, расходятся лучезарные сияния, клубами поднимается благовонный дым из кадильницы и, подобно ангелам в белоснежных одеяниях, отец Алексей, идя среди расступающейся толпы, вещает:
- Христос воскрес!.. Христос воскрес!.. Христос воскрес!..
- Воистину воскрес!.. Воистину воскрес!.. - гудит в ответ, как один человек, толпа, и кажется мне, громче всех отвечаю на приветствиея.
А хоры ликуют, вторит им дедушка пресветлым звоном... как светлый сон, как сияние радости проносится служба пасхальной заутрени.
Вот уж и последняя стихира: «Воскресения день! И просветимся торжеством! И друг друга объимем «! - радостно восклицает хор. На солее уже стоит отец Алексей и весь клир, и под многократное пение «Христос вос- кресе « начинается христосование. Христосуюсь с отцом Алексеем, с дьячками, отыскиваю в алтаре своего отца, чтобы похристосоваться с ним, радостно открываю свои объятия всем и каждому и спешу, наконец, на колокольню.
Звуки гудящих колоколов оглушают меня. Не слыша собственного своего голоса, я изо всех сил кричу:
- Христос воскрес, дедушка!..
Дедушка смотрит на меня и только улыбается, не переставая звонить. Все качается и качается из стороны в стороны его старое тело, треплются руки и ноги, треплется седая голова... Поднебесной радостью заливаются под руками дедушки маленькие колокола и, переплетаясь с их вьющимся под небесами трезвоном, большие колокола так чудесно вызванивают мотив "Христос воскресе".
IV
Начало обедни я еще бодрствую. Но потом чаще и чаще подплывает ко мне светлое, в туманном сиянии, облако, окружает меня, заволакивает стоящих около меня людей, мои собственные мысли. И ресницы глаз делаются тогда тяжелыми-тяжелыми: на каждую из них садится по какому-то светлому облаку, они неодолимо опускаются книзу, мне их уже не поднять...
Пахнет елью. Улыбается просветленный, весь в цветах, лес, переливаются, звенят звоны, чудесно так поют птицы. Чудесно в душе моей и радостно ей безмерной, неизбывной радостью. Вот и дедушка кивает мне головой, весело смеется, куда-то зовет. Иду за ним и чем дальше, тем светлый туман все гуще и гуще... И странно, что он толкает меня. Еще толчок и я открываю глаза.
Сосед мой, прислоняясь к плечу которого, я вздремнул, крестится, отвешивает поклоны и своими движениями заставляет меня проснуться. Снова слышу ликующее пение, звон колоколов, вижу вокруг себя светлые, радостные лица и, проснувшись окончательно, не перестаю чувствовать в душе ту же умиленную сладость.
Но опять и опять наплывают светлые облака, захватывают меня лучистым сиянием, смыкают туманом мои глаза.
К концу обедни, когда нужно святить пасхи, я, наконец, совершенно овладеваю собой. Б окна церкви уже смотрит рассвет - наступает день.
В ограде, вокруг всей церкви, ряд белых, разложенных на земле, узлов, из которых выглядывают куличи, пасхи, крашеные яйца.
Светлее и светлее становится. Золотится же краешек неба на восток. Светлая заря пресветлого дня улыбается земле... Я стою пред своим узлом и жду, когда подойдет к тому месту отец Алексей. Светлое, как ни одного другого дня, утро глядит мне в лицо, светлым ликованием несется звон - последний пресветлый звон пасхальной службы.
Гудят колокола под старческими руками дедушки неземным торжеством, гремят чудесными аккордами, сменяющимися затейливыми переводами и переходящими снова в ликующий гул пробужденной светлым торжеством и осиянной солнцем земли... Звуки плывут и плывут, несутся, светлея с каждой минутой, все дальше, все выше, стихают, наконец, в вышине и чуть слышной радостью ликуют под светлыми небесами. А потом и совсем замирают...
Жду, что вот дедушка начнет теперь тихими, постепенно приближающимися к земле, переводами и кончит последними торжествующими аккордами, гулким ликованием. Жду - и не слышно звона, и удивляюсь, что дедушка кончил на этот раз так, как никогда не кончал. «Совсем, видимо, устал дедушка «! -думаю я.
Вместе с отцом, с освященным куличом и пасхой в руках, взбираюсь я потом на колокольню, чтобы похристосоваться с дедушкой и помочь ему сойти по лестнице.
-Христос воскрес! Христос воскрес! -говорим я и отец.
Но дедушка молчит. Он сидит на дощатом помосте под колоколами, прислонившись к стене между пролетами и склонив на плечо голову. Он молчит, но лицо его светло и благостно улыбается, и смотрит он открытыми глазами мимо нас, туда, где бывает вечная радость. Светлая заря ласкает его лицо, его белую, всю точно в серебряном сиянии, голову...
Дедушка светло уснул вечным, непробудным сном. Он сподобился того, чего так желал...
Вместе с последним, замершим в небесах пресветлым звоном поднялась его душа к лучезарному сиянию воскресшего Пресветлого Христа

Кудымкарская епархия.
Русская Православная Церковь.
Московский патриархат.

Подписка на новости сайта

Создание и поддержка сайта - "Интернет проекты"
Работает на: Amiro CMS