Кудымкарская епархия
официальный сайт Кудымкарской епархии Пермской
митрополии Русской Православной Церкви

Духовный источник


Духовный листок


Жития святых


Праздники


Проповедь на каждый день


Уважаемые
посетители
сайта!

Будем признательны Вам за пожелания и замечания по работе нашего портала.

Какие материалы вам будут интересны, чего не хватает на сайте, на ваш взгляд?


Отправить предложение

Ваше мнение

Как часто Вы посещаете наш сайт?
  Каждый день 
  35.66%  (46)
  Несколько раз в неделю 
  20.16%  (26)
  Раз в месяц 
  19.38%  (25)
  Каждую неделю 
  12.40%  (16)
  Другое 
  12.40%  (16)
Всего проголосовало: 129
Другие опросы

Все теги

На богатолюбцев

10.02.14 | Автор: Свт. Григорий Богослов

Увы! увы! Каких зол исполнены злые! Но они бедные и не знают даже этого, не знают, чтобы к своему спасенью воспользоваться чем-нибудь, или словом каким, или советником, или памятованием о Боге; а все это — врачевства для недужных. Но вот жалкая болезнь! Они почитают себя совершенно здоровыми.
Так помешанные в уме и исступленные самое расстройство ума признают его крепостью, и безе крыльев летают, без волов пашут землю, не имея вблизи себя воинской дружины подают другим помощь, не плывя плавают, одни без противника вступают в борьбу, обогащаются, царствуют, выигрывают тяжбы; и все это — дело болезни. А посоветуй что-нибудь, скорее сам потерпишь зло, нежели убедишь словом, чтоб попользовались каким-нибудь врачевством от недуга. Ибо кто станет лечиться и искать спасенья, когда уверен, что он не болен, но здоров? Больному свойственно заботиться о врачевании, но больному не до крайности. А кто праведника почитает больным, тот примет ли его советником в страдании? 
Ты богат и употребляешь все меры, чтоб никто не был тебе соседом. Хочется тебе завладеть полем; но оно принадлежит ближнему, а не тебе, — и это беда! Надобно, чтоб на тебя одного все смотрели. Если телу твоему нанесен удар, это ужасно. Что ни есть у ближнего, все — гвоздь тебе в глазу. И хорошо, если бы это было так действительно! Тогда, может быть, перестал бы ты пожирать непрестанно все больше и больше, как пламень, как горный поток, как заразительная болезнь, не останавливаемая никакою преградой. По моему мненью, тебе нет никакой пользы в том, что имеешь уже у себя, пока не будет приобретено тобою что-нибудь из желаемого. На помощь рукам готова у тебя и клевета. Понес я потерю? — Ты мой заимодавец, а вскоре потом и мой истязатель. Грозят пытки, оковы; бедному жаль своего тела; все отдает, только бы избавиться, и нехотя щедр на все что ни есть у него. Что ж, разве не обязан ты отчетностью по службе в городе, или на корабле? Еще не друг ли ты морскому разбойнику? И называют тебя по имени, какого, не бывало на свете только бы устрашив попользоваться от тебя чем-нибудь. Да и вол твой сделал когда-то обиду моим волам. — Что ж это за обида? скажи мне. — Вол такого бедняка, а мычал громче, и еще как будто вызывал на драку, или уже и одолел. И тень от твоих деревьев, падая на мои дерева, причиняет им вред. И мальчик твой ходил по моему полю. Терпи, или представлены будут на это свидетели; и тогда пропали у тебя и вол, и мальчик, и сад. Это — открытое насилье. А если злой человек по случаю и умен; то его выдумка еще правдоподобнее. Приняв на себя вид заступника других, не допускает сделать какое-нибудь зло, но покровительствует людям, чтоб поработить их, и потом пожирает, как лев, который, отогнав зверей от бедного животного, не оказывает ему милости, но сам прибираете к себе как легкую добычу.
Для чего изнурять себя? Простое дело — довольствоваться тем, что имеешь. А при неумеренном приобретении велик и труд: ссоры, тяжбы, обманы, ложные клятвы, кроме же всего прочего заботы, как мгла, всегда приносят им что-нибудь чуждое. Если ты, сидя за столом с людьми, которые не ниже тебя чином, не наблюдаешь меры и огорчаешь тем, что полными горстями хватаешь всего; то не похвалят тебя. То же надобно сказать и о приобретении; потому что жадность везде отвратительна. Но не так представляется тебе, у которого разум подавлен. Одним уже владеешь, другого желаешь, третьего надеешься; а для иного есть у тебя сводчики и подговорщики в род тех, которые услуживают растлителям плоти. Ты чтишь золото; снедь моли — одежды похоронены у тебя в сундуках; всегда окружен ты скупщиками хлеба, торгуешь самым безвременьем. Одни плачут, другие питаются надеждой; потому что надежда есть легкая греза наяву. А ты на одни житницы кладешь печать, а другие предусмотрительно открываешь, соображаясь, как думаю, с теченьем обстоятельств. Увы! увы! Ты берешь подать с несчастья бедных, собираешь плоды с чужого невзгодья; затруднительное положенье других для тебя своего рода жатва.
Кто же ты, отваживающийся на такие дела? Почему так наступаешь? И на что надеешься? Может быть, настоящая ночь застигнет тебя уже мертвым, похитив из среды всего тобою вожделеваемого. Как это ужасно! Другие все, и тело, и имущество приносят в дар Богу, от Которого все; а ты всего домогаешься, все тебе надобно иметь. Что же приобретаешь? Какие страшные сокровища? У тебя на столе груды снедей; это отрада узкой гортани, о которой все твои заботы; у тебя надмение чрева, болезнь пресыщенья; ибо таковы плоды неумеренности в пище; у тебя огромные дома, в которых большая часть стоит пустою, с золотыми потолками, и блещущие картинами; у тебя слуги, наряженные на подобие женщин; у тебя тенистые и прохладные убежища; у тебя пьянство, лжи поющих, дружные рукоплесканья, при которых растлевается красота образа Божья. Ты надмеваешься своим блеском, перед всеми в городе высоко носишь свою голову, хвастаешься высокостью своего чина; а чины — это борьба зависти и самовластья. Ибо никто не дозволяет другому думать о себе высоко, но сам себя ставит выше всех, и заносится пред другими больше, чем у змеи один ряд чешуи надвинуть на другой. Но пусть так! Что же еще у тебя драгоценного? Роскошь женщин в убранстве дорогими камнями и золотом, которые то сплочены вместе, то блестят отдельно; цепи на руках и ногах — это приятное бремя, не для доброй цели помогающее красоте, которая домогается того, чтоб нравиться многим мужчинам.
Что же еще? Может быть, хочешь оставить детей богатыми и владетелями приобретенного отцовою наглостью. Это значило бы еще что-нибудь если бы сбылись твои надежды. А теперь никто не знает, где сотлеет твой прах, и до чего прострется вред приобретения. Ты трудишься, и по долгу, может быть, не спишь, и ночи наравне с днями проходят у тебя в заботах; от того больше имеешь горестей, нежели наслаждений; берешь грабительски рост, из одного роста выращиваешь другой, и сколько с чего взять, высчитано у тебя по пальцам. Но это сберегается не для тебя, и не для кого ты надеешься, а достанется кому-нибудь, может быть, человеку для тебя стороннему, и то еще хорошо! Случится, что достанется и твоему неприятелю, — одному из тех, которые худо говорят о тебе и о твоем добре, которых ты не удостаивал даже своим куском. Может быть, один из потерпевших от тебя зло, тот, кто тебя и дом твой со слезами и воплем орошал соленым питьем, будет питаться чужими трудами, как жирный и по верхам смотрящий петух, не одобряя многого в том, что теперь изображаешь на стенах дома, а с наследником твоим, если и встретится, не разломить и хлеба. Так суетны мечты человеческие! Для этого, если можешь что выдумать, присовокупляй к приобретенному, мучь себя, делай насилья, не оставляй без испытанья никаких худых мерь, обыщи глубины земли и моря стриги, как говорится, и с мертвых волосы, «пожри мрежи» (Авв. 1:16), покланяйся руке своей, которая столько собрала тебе золота, для прибыли ни во что поставь все, и врагов, и друзей, и родных, и благодетелей.
Это ничем не разнится от морского отлива, или от Харибды, поглощающей пловцов. Еще немного, и богатство будет изблевано, потечет, как излишнее бремя из пресыщенного чрева. Еще немного подождать, и наступит суд, или еще здесь, что гораздо лучше, или если не здесь, то в будущей жизни. Прекрасная нищета предпочтительнее худо приобретенного богатства. Лучше быть смиренным, нежели надменным и болезнь почитать здоровьем.
Надобно бы, чтоб все у тебя, как рассказывают о Мидасе, обращалось в золото, чтоб и тебе потерпеть одинокую с Мидасом участь, и за худое желанье справедливо мучиться голодом. Между породами ехидн, какие водятся в египетской пустыне, есть так называемая дипсада. Каково ее угрызение, показывает самое наименованье. Оно дано гаду по той неутомимой жажде, какою страдая умирает угрызенный. Кому сообщился этот яд, тот, встретит реку, с отверстым ртом весь погружается в нее, и пьет, пока не расторгнется его внутренность от принятого внутрь бремени, и только вместе с жизнью прекращается жажда. Не знаю, слыхал ли ты, любезный, что некогда небо дождило хлеб народу, когда шел он по пустыне, в которой, как и естественно, не было средств к пропитанию? Этот дар, как Божий, подаваем был щедро и неоскудеваемо. Но неумеренных постигло и наказанье; всякий излишек тотчас делается смрадным, а мерою служила потребность дара. Справедливо было бы, чтоб то же самое случалось всегда со всяким несправедливым человеком, то есть, чтоб он, или расседался от сильного своего желанья, или вместе с своим неправедным приобретеньем делался смердящим. Это одно, можете быть, остановило бы таких людей!
Что же? Почему не пустишь в прибыльный обороте и собственного своего тела? Почему не изберешь жизни начальника разбойников, не подламываешь стен, не тревожишь гробов, если у тебя одна забота — разбогатеть, а как и откуда, о том вовсе нет слова? Есть мера красоте, есть и зренью, и бегу, и силе, и пенью, и пляске, и речам: все что дело труда, а не хищничества. А приобретению нет никакой меры. Но чужой овладевает имуществом трудившегося, и приобретавшего честно, или законно получившего отеческое наследство, овладевает тот, в ком немного остается дыханья жизни, кто, может быть, не успеть и узнать всего, что поступило в его собственность.
Не отдать ли тебе одному целую землю? Но если отдадим это, не останется ли еще чего? Что будешь ты делать? Не употребишь ли усилий пробрести и то? Непрестанно будешь трудиться; потому что ты нищий, пока не получишь остального? Но ты на чем-нибудь остановишься! Подумай же об этом теперь. Можешь пользоваться своею собственностью; а если не знаешь меры, то знай, что подливаешь яд во все, что ни имеешь теперь у себя. Все, что приходит к тебе неправедно, — огонь для тебя; оно губит с собою и то, к чему присовокуплено. Как не утоляет жажды морская вода, и любви — продолжительное зренье на любимый предмет, напротив того любовь воспламеняется вдвое: так для ненасытных приобретаемое ими делается отравой, которая непрестанно возбуждает в них пожеланье еще большего.
Любителям спокойной жизни, или и бедным дал бы я совет — пожертвовать чем-нибудь людям злонравным, как зверям бросают пищу, или как бесам суеверные люди делают возлиянья, если бы только таким средством можно было пробрести спокойствие, и стало наконец возможным иметь у себя нечто даже бедным, которые непрестанно трепещут и одной тени злых людей. Но теперь исключая одних злых, от всего знаю врачевство, например: от голода — пищу, от невоздержанья — скудость, от водяной болезни — выпуск воды, от чужого глаза — тьму, от слез — рассудительность или друга, от скорби — время; и пловцам в затруднении спасительны показавшиеся на берегу огонь или пристань, и утомившемуся — умащение членов. Но для порочных нее другого врачевства, кроме Божия суда и ран. Но и того не чувствуют злочестивые, в пресыщении презирают они и суд. Содейственник их покрываете им умы мраком, а хребет — медью, чтобы, подобно железной наковальне, не умягчался и среди бедствий.
Они тотчас прибегают к примерам. Что сие значит, Христе мой? Для чего Ты людям порочным даешь видеть преткновения добродетельных, чтоб в них находили они убежище своему злонравию? На доброе дело, хотя оно и велико, никто не обращает вниманья; а худое дело, как оно ни мало, для людей безрассудных и злонравных делается какою-то вывескою. Для добрых деле они — железо, а для худых — воск, и легко отпечатлевают на себе все худое. Я не целомудрен, говорит порочный. Что ж, разве не найдутся мне подобные? И увы! Он наименует кого-нибудь из мудрых. Я убийца? Что ж, разве и в этом не найдутся мне подобные и из древних, и из новых? Я обогащаюсь неправедно? А иной захватывает во власть свою целые народы и города. Кто же не знает, сколько хуже клятвы отреченье? И потому выставляет на вид чье-нибудь отреченье, чтоб прикрыть тем свои меньшие раны.
На это хочу сказать тебе одну баснь (если только и среди бедствий можно шутить), баснь очень приличную твоим лжеумствованиям. Смеялся некто над совою. И сова от каждой насмешки увертывалась ловким ответом. Какая у тебя голова! говорили ей. А какова у Дия? отвечала она. — Какие светлые глаза! — Точно как у светлоокой. — Голос не благозвучен! — А у сороки еще не благозвучнее. — И ноги тонки! — А каковы тебе кажутся у скворца? — Но без труда отразив все это, как ни была умна сова, уступает в одном. Ей говорят: ты такая умная, посуди же: у каждого есть что-нибудь одно; а у тебя все вместе, и все через меру, и глаза светлы, и голос груб, и ноги тонки, и голова велика. И дорогая сова, выслушав это, пошла со стыдом.
А от тебя не дождешься и сего, напротив того птица в басне гораздо умнее тебя. Все есть в одном; — в том и беда твоя. Раз или два увлечься и пасть, и притом в чем-нибудь неважном, — это еще извинительно. Уступим нечто и омрачению плоти. Ни в чем не претыкаться свойственно единому Богу. Но падать намеренно, хвалиться худым делом, падать многократно, падать в пороки важные, и не стыдиться сего, но смяться над этим, не хотеть уцеломудриться и наказаниями, какими вразумляются люди самые жалкие, но с открытой головою кидаются в опасность, — это самая ужасная и злокачественная болезнь. Рассмотри свои дела, рассмотри и то, что тебе предписано делать и не делать. А в тех делах обрати вниманье на время и на то, чему они служат образом. Тогда вера едва начиналась; люди, как младенцы, имели нужду в поддержке и в нежной пище; потому и падающие находили себе извиненье. Но тебе не простительно падать; потому что ты принял совершенное слово, и Христос много пострадал за твои грехи. Напротив того, тебя за прежние грехопаденья ожидает казнь. Что говорю: за прежние? И за те, в которые ввергаешься ныне.
Не упоминаю еще о тамошних надеждах; правосудие находит многое, чем наказать и здесь. У тебя есть дом, жена, дети, есть еще что-нибудь особенно любезное (ибо при всем своем самолюбии привязан ты к этому), а также самое именье, роскошь, свобода, и в заключенье всего собственное тело твое, а посему, имея у себя это, то есть, такое бремя жизни, плыви осторожно.
„Но что же? Разве и у тебя нет болезней и бедствий? Не скудна ли и не бездомовна ли и твоя жизнь?» Опять ты хватаешься за чужие бедствия. Что тебе до этого? Это мои несчастья; потому что сам ты называешь их несчастьями. Ужели ты, страдая, менее чувствуешь болезнь, если страдает в одно с тобою время и ближний? Но послушай еще: у нас с тобою и страданья неравны. Из этого иное сам я избрал для себя, а не поневоле стражду. Добровольно хочу быть нищим и скитальцем, чтоб освободиться от уз и не на земле иметь свое постоянное жилище. Для тебя все это дорого, а для меня напротив. Не ставь же льву в образец долгохвостую обезьяну. Ты почитаешь это бедствием? Оно и действительно для тебя бедствие. а для меня, хотя и болезненно, потому что и я, как человек (не отрекусь от этого), имею перстный состав, ношу в себе следы древа и доставленного им удовольствия, однако же я переношу это, и даже терплю с любовью. Мое страданье лучше твоей крепости. Посмотрим еще на сие и так. Оба мы терпим зло. Но твое страданье есть наказанье за твое злонравье. Твой обвинитель — твоя нравственность, это горькое, внутреннее и ясное доказательство. А для меня бедствие есть некоторое очищенье даже и от случайного очернения. Не говорю еще о том, что огорчительное бывает иногда испытанием и борьбою, в которой за победу можно получить венец.
Как выслушаешь это? Как воспользуешься моими словами? Ни один человек, если он в здравом уме, не обманывает врача; иначе болезнь неприметно погубит его. И то и другое — недуг, и презреть Бога, и подавленному бременем пороков потерять, надежду на милость. Но прими мое слово, и не подвергнешься ни которому из сих недугов. И презренье, и отчаянье в надежде — равно худы. Бог — Судья, но и Отец. Ты боишься Его, как судьи, но смело надейся на Него, как на милосердого. Открой свою болезнь, проси спасенья, пролей слезы на раны свои. Подавай и нищим, прекрасным твоим заступникам; они богато отдаривают нас тем именно, в чем имеем мы нужду, то есть, Божьим милосердьем и упованьем на Бога. Но если подаешь им, то подавай из своего, а чужим не покрывай ни Святой трапезы, ни нищего. Нищий есть творенье Божьей руки, а потому не должен быть презираем; и Святая трапеза — досточтима. Не обманывай Бога, как недальновидного Судью, чтоб Он еще больше на тебя не прогневался. Ты учишь красть искоренителя кражи.
Если убедительно это для тебя; тем лучше. А если не убедительно, то перестань, по крайней мере, хотя уже и поздно, делать насилья. Во всем, и в добром и в худом, есть своя сытость. Я похвалю в тебе и это; потому что для порочного весьма важно — остановиться в пороке.
Примешь ли это или не примешь; но напомню тебе гроб. Это — предел всех худых дел; и у тебя будет такой же конец, как и у всякого, хотя пройдешь за Иракловы столпы, или за каспийские ворота, присвоив себе достоянье и ближних, и соседей. И твою могилу, как думаю, раскопает кто-нибудь подобный тебе нравом, с твоей походки перенявши ходить криво, еще худший ученик такого мудрого учителя.
Помни также неотвратимый и грозный день, за которым и мрак, и пламень, и тартар — эти истязанья здешних худых дел для отыскания в нас образа Божья, который завален сетями змея и хитреца, обольщающего нас зловредным сластолюбием.
А я домогаюсь, как мне избежать бедствия, на каких спастись крыльях, в каких глубинах земли и моря, или какими ухищреньями, и в каком конце вселенной, каким обложить себя мраком, или облаком вместо покрова, какими молитвами умилостивить Бога? Везде для меня три эти бедствия — и время, и место, и удобный случай ко греху. Поставлю перед собою Божий закон. Какой же именно? Переходите из города в городе; ибо предадутся некоторые бегству, — говорил Апостолам, когда гоним был, Вседержитель Бог. Обойду все города до последнего огнища, избегая жестокого нападенья лукавых. А там и не желающих постигнет казнь. В горних обителях не будут они беспокоить, и не изринут оттуда нищих, как делают ныне, а разве сами, в прохлаждение пламени, попросят нескольких капель сожаленья. Да убедят тебя в этом богатый и Лазарь, из которых один наказан единственно за то, что вел роскошную жизнь, когда другой страдал и от недостатка пищи и от ран, потому что богач, подобно тебе, отгонял от себя Лазаря; а другой почтен, потому что претерпел все сие.
Конец слову; но выслушай его с трепетом. Многое именуется грехом и действительно грех; но идолослужителем (а это есть самый тяжкий грех в мире) называется тот, кто ничего не знает и не ставит выше денег (Ефес. 5:5), потому что и идолослужению, по болезни своей, всего скорее подвергнется он, если наступит время — получить чрез это прибыток, или потому что кланяется богатству — этой Хамосовой мерзости. Итак, отринем, отринем идольские кумиры, и будем чтить единого Бога, Которого знаем.
Кудымкарская епархия.
Русская Православная Церковь.
Московский патриархат.

Подписка на новости сайта

Создание и поддержка сайта - "Интернет проекты"
Работает на: Amiro CMS